Шаг за шагом, чтобы снова жить

В той страшной автокатастрофе четыре года назад Оксана Карпинская (Ваганова) выжила, а ее две маленькие дочки погибли. Муж умер через девять дней в больнице. Оксана хоронила его, сидя в инвалидном кресле. Всепоглощающая боль утраты, серьезные физические травмы, выматывающие суды с виновником ДТП. Оксана прожила свой личный ад на земле и смогла восстановиться. Переехала в другой город, начала петь, вышла замуж, сменила профессию. Получила психологическое образование, стала ментором эмпатической коммуникации, ведущей и автором курсов по медитациям.
 
Сегодня Оксана Карпинская помогает людям, переживающим утрату, справиться с горем и начать снова жить. Она теперь тот самый понимающий и принимающий специалист, поддержки которого ей самой так не хватало, когда ее жизнь разлетелась на осколки.
 
В интервью Оксана рассказывает о том, что помогло ей восстановиться, какая помощь и поддержка нужна людям, потерявшим близких, и откровенно говорит о сложных и часто замалчиваемых аспектах горя.

 
Бросать на один раз меньше, чем начинать
 

— Оксана, хотела ли ты стать психологом до того, как потеряла всю семью? И когда в твоей жизни появилась психология?
 

— Прямого желания стать психологом не было, но интерес к психологии присутствовал всегда. Мама продавала книги, у меня был доступ к разной литературе, и я это использовала. Когда я заканчивала школу, вообще не знала, куда идти. Выбирать психологию в те годы было непрестижно, так и говорили: «Ее не взяли никуда — пошла на психолога». Я поступила в Ульяновский государственный технический университет, на факультет «связи с общественностью». А чуть позже и на второе высшее — «маркетинг».

 

Перед рождением первого ребенка в 2010 году я изучала, как дети развиваются, что им по возрасту положено. Еще до того, как познакомилась с ненасильственным общением (ННО) в 2018-м, прошла какие-то вебинары, слушала разных психологов, читала тексты — что-то отзывалось, что-то нет. По сути, психология так или иначе присутствовала в моей жизни всегда — было любопытно. В итоге я нашла ННО, методику, которая все объясняет, помогает складывать пазлы — и мне самой, и в работе.

 
— Ты сказала, что в ННО пришла в 2018 году, а что послужило причиной?
 

— В 2018 году у меня была семья: двое детей и муж. Но идеальная картинка семейной жизни, которая имелась в моей голове, совсем не совпадала с реальностью. Я, например, кричала на детей, хотя обещала себе не делать так, помня о том, как мама кричала на меня. Как будто наступала на те же грабли. Мне было больно, грустно.
 
Я пыталась сначала изменить мужа, детей. Думаю, многие через это проходят. А потом поняла, что нужно разбираться с собой, копать глубже.
 
Я пришла на курс «Делай добрую маму» — это был мой первый шаг. И сразу увидела, что метод работает, особенно по реакции младшей дочки.
 
У нас в семье было не принято разговаривать о чувствах. Жили по принципу: «взрослый сказал — ребенок сделал». Потребности, мнение — ничего не учитывалось. Главное — «мы торопимся, собрались и побежали».
 
Мне хотелось других отношений в семье. Мне важно было ходить на свидания с мужем, по-другому общаться с детьми, иметь теплые отношения в семье. И вообще понять, что со мной происходит.
 
Как позже выяснилось, я — высокочувствительный человек и часто принимала его эмоции за свои. Он придет с работы: то добрый и пушистый, а то злой, если что-то случилось. И я тут же подхватывала его настроение.
 
Когда начала практиковать ННО, по себе было сначала сложно понять, меняется что-то или нет. Иногда казалось, что ничего не работает. Но я продолжала. И бросала на один раз меньше, чем начинала. Это помогло мне пройти точку невозврата: я осталась в ННО и шла дальше. ННО мне помогало двигаться к тому, чтобы картинка в голове наконец совпала с реальностью. А потом я с удивлением обнаружила, что и отношения с родителями тоже поменялись, хотя я не работала с ними целенаправленно.

 
Быть в безопасном пространстве, чтобы горевать
 

— Ты пишешь в своем блоге: «Я теперь такой человек для других, какого хотела найти сама».  Что тебе тогда хотелось?
 

— Чтобы просто слушали. Мысли сводят с ума, а проговорить их не с кем. Когда пытаешься, тебя ранят, пусть и не специально. После этого хочется закрыться, уйти в одиночество с чувством, что никто не понимает. Говорить страшно — в голове слишком много мыслей, в том числе о суициде или о чем-то «запретном», вроде того, чтобы просто включить музыку дома. А у нас траур, семья погибла, но я ведь живая. Как про это говорить?
 
Самое важное — это безопасное пространство, где за какие-то слова не прилетит в ответ, что так нельзя, так не принято. Хотелось услышать, что со мной все в порядке, что я нормальная, не сумасшедшая.
 
Важно было, чтобы меня просто слушали, принимали, делились своим теплом, чтобы молча обняли, подержали за руку.
 
Моя сестра давала мне огромную поддержку. Бывало, стою и плачу возле фотографии. Она подходила и молча обнимала меня. Никаких слов вроде «не плачь» или чего-то еще. И от этого становилось легко, можно было дышать. Спокойно плакать и знать, что никто ничего не скажет.
 
Человеку, проживающему горе, важно осознавать, что он нужен близким, друзьям, что он не один. В горе всегда много одиночества и чувства вины. А зернышки поддержки, тепла, значимости для других, потом прорастают и дают силы жить.
 
Очень ценным для меня был один момент через несколько дней после того, как я оказалась дома. Мы с папой стояли в зале, обнявшись, и он сказал: «Как хорошо, что ты жива». А ведь он любил и внучек, и зятя, и ему тоже было больно. Его слова долго меня поддерживали. По сути, это же и есть: «Я тебя люблю, ты мне нужна».
 
Еще очень важно разрешение горевать столько, сколько нужно. Близкие ждали от меня, что я начну действовать: перееду, найду работу, что-то буду делать. А я ходила по дому и не знала, как жить дальше. Вопросы вроде «ты уже определилась, что будешь делать?» ранили. Я делала свои совсем маленькие шаги.
 
Теперь в работе с клиентами я двигаюсь мягко и медленно, в их темпе. Кому-то хватает пары месяцев, кому-то нужно больше времени.
 
Важен индивидуальный подход: все люди разные, у каждого свой опыт, своя скорость.
 
Многое в восстановлении зависит и от отношений, которые были с тем, кто умер. Ведь иногда, если человек долго болел, нужно признать, что тебе стало легче оттого, что он ушел. Для этого нужна огромная смелость, а еще рядом тот, кто готов проявить эмпатию и не сказать в ответ: «Ты что, как вообще так можно?!»
 
Мне кажется, именно теплое, дружеское, любящее принятие дает ту самую базу, благодаря которой получается дышать, делать шаги.
 
Индивидуальный подход позволяет видеть тонкости: как человек живет, как он изменился после потери, каким был «до» и каким стал «после». Я ведь и сама через это прошла и знаю, как бывает. В какой-то момент я поняла, что живу  на одних пирожных, а есть не хочу. На удивление, я много спала. Причем потому, что уже тогда знала про йогу-нидру, медитации, аффирмации и слушала их.
 
У меня уже были какие-то инструменты, дорожки, подсказки, которые я могла взять в помощь. И они работали.

 

 

Искать поддержку у других и в простых практиках

 

— На момент трагедии ты уже знала, что такое самоэмпатия, у тебя были базовые инструменты самопомощи благодаря ННО.   А как научиться проявлять самоэмпатию и не забывать о себе человеку в тяжелом состоянии горя? Может, как-то напоминать себе?
 

— Самоэмпатия — это навык. Если он не был наработан до потери, до сложной ситуации, то в стрессе им тем более не воспользуешься.
 
Здесь важны окружение и друзья, которые придут и скажут: «Ты сегодня кушал? Пойдем поедим вместе». Или: «Ты сегодня гуляла? Пойдем, я с тобой прогуляюсь, у меня есть полчаса». Такая поддержка жизненно важна. Это не значит, что надо тащить человека насильно, нет, — нужен баланс, но важно, чтобы о том, кто переживает утрату, позаботился кто-то на физическом уровне.
 
А еще важно самому стараться помогать себе, отслеживая какие-то бытовые вещи.
 
Сон и прогулки. Надо ложиться спать пораньше, а не залипать в телефоне. Если сна нет, можно посмотреть на мелатонин, магний, использовать БАД. Обязательно нужно выходить на улицу.
 
Еда и вода. На одних пирожных и кофе далеко не уедешь. Нужны еще белки, жиры, углеводы, чтобы было откуда брать энергию. После аварии я смотрела в зеркало и понимала, насколько организм уникальный и самовосстанавливающийся. Он сам знает, что ему нужно, — просто дай ему воды, нормальной еды, витаминов, листьев салата, мяса или рыбы вместо «пироженки».
 
В первом, остром этапе, горя, жизненно важно, чтобы рядом был тот, кто, как собака-поводырь, приведет на кухню, купит или приготовит еду.
 
Дыхание. Дыхание — это самое простое, что всегда с нами. Им можно воспользоваться в любой ситуации. В глубоком стрессе именно через глубокий долгий выдох мы включаем парасимпатическую нервную систему и даем организму сигнал: «Все, угрозы нет, сейчас мы в безопасности».
 
Чтобы успокоиться, нужно делать короткий вдох и очень длинный выдох. Всего 5 минут — и уже другое состояние.
 
Еще я рекомендую дыхание по квадрату: на 4 счета вдох, на 4 — задержка, на 4 — выдох, на 4 — задержка. Лучше включать метроном, потому что в стрессе может не хватить ресурса даже на счет.
 
Горевание, потеря — это хронический стресс. И чем больше времени уделять дыханию, тем быстрее пойдет восстановление.
 
Это самые базовые, простые вещи, о которых важно знать, но самому, находясь в стрессе, о них вряд ли удастся вспомнить. Если это встроено в жизнь, человек использует что-то месяц, два, пять лет, то в стрессе тело сработает на автомате. Поэтому важно взять одно любое упражнение и выполнять его постоянно. Тогда, что бы ни случилось — начальник накричал, что-то разбилось, деньги потерялись, — эта привычка включится сама собой. Тело все помнит. Потом уже можно развернуть целую систему самопомощи, но начинается все с простых практик.
 
Подойдет любой вариант: дыхание, медитация, йога-нидра, любая молитва или мантра, которая идет от сердца. Особенно если она звучит как благодарность: «Благодарю за то, что я дышу, что просто могу ходить».
 
После аварии у меня было очень сильное переосмысление. Я могу ходить — и это уже чудо: я не осталась лежачей. Могу видеть мир двумя глазами — а ведь левый был сильно заплывшим.
 
Чем лучше мы слышим свой организм и его потребности, тем быстрее можем ему дать то, что нужно. Захотел пить — попил. Захотел есть — дал себе энергию через нормальную еду. Устал — пошел отдыхать. И не пытаешься изображать, что ты «и в огонь, и в воду», а потом не срываешься на детях или не ссоришься с мужем из-за ерунды.
 
Просто идешь отдыхать — и не чувствуешь угрызений совести, что «лежишь и ничего не делаешь». Вроде бы все это понятно и просто, но мы об этом забываем. Мы живем в мире, где нужно добежать, быть выше, сильнее, больше заработать, к чему-то невероятному стремиться.
 
А потом оказывается, что можно жить совсем по-другому. И мир тогда видится иначе.

 

Сохранять связь

 

— Есть люди, которые в горе закрываются и не идут на контакт. Как быть близким, друзьям, которые не живут с этим человеком, а сам он не выходит на связь?
 

— Мой опыт и опыт других людей говорит о двух вариантах.
 
Первый — иногда человеку действительно нужно дать возможность побыть в одиночестве. Но никто не знает, где проходит грань: заканчивается необходимое уединение и начинается настоящая депрессия, тот самый ужас, откуда без опытных специалистов и медикаментов уже трудно выбраться.
 
Второй вариант — это продолжать говорить: «Я рядом». Можно писать, звонить, предлагать встретиться. В моем случае я сама закрылась — было страшно: а примут ли меня такую, изменившуюся? У нас было много семейных друзей, мы ходили в гости вместе, а тут я одна, без мужа, без детей. Меня это пробивало до слез.
 
А еще я не знала, о чем говорить. Люди рассказывали все то же, что и раньше: как живут, куда ходят их дети, на какие занятия. А у меня, наоборот, какое-то время ничего не происходило. Я просто ела, спала, гуляла. Пыталась учиться, но понимала, что ничего не делаю: не было ресурса даже открыть тетрадь.
 
И в какой-то момент почти все мои связи сошли на нет. Сейчас, оглядываясь, я понимаю, что отношения сохранились только с одной подругой, с которой мы общались голосовыми сообщениями.
 
До аварии я, например, всегда сама звонила, поздравляла с днями рождения — и своих подруг, и их детей, и мужей. А потом все это перестала делать. Связь стала односторонней: если мне звонили, я по большей части отвечала. Бывали дни, когда я была в таком состоянии, что хотела рыдать целый день и не могла взять трубку. Я не хотела, чтобы меня видели или слышали такой.
 
Но это не значило, что я не хотела общаться вообще. В конкретный момент просто не могла. А когда у меня появлялся ресурс, я сама не решалась позвонить. Но, если бы мне позвонили, я бы с удовольствием поговорила.
 
Я слышала то же самое от других людей: они хотели бы поговорить с кем-то — даже не о потере, а просто о чем-то другом, — но люди переставали звонить.
 
Если у вас есть душевный порыв поддержать человека, напоминайте ему о том, что вам важна связь. Говорите: «Я здесь, я тебя вижу, я тебя слышу, я готов с тобой взаимодействовать». Предложите сходить на прогулку, созвониться, поговорить по видео, попить чай. Это дает ощущение, что тебя видят. Мне тогда казалось, будто я стала невидимой.
 
Нас было много, и мне было очень сложно осознать, что я теперь одна. Раньше у меня была семья — «мы», одно целое. А когда три четверти этой семьи не стало, оставшаяся одна четверть почувствовала себя очень невесомо.
 
Мозгу нужно было перестроиться, сейчас я это понимаю. Нужно было заново понять: а кто я? чего я хочу? Потому что раньше много ресурсов и внимания уходило на детей, на их развитие, на отношения с мужем, а потом уже на друзей, родителей…

 

Позволить себе тратить деньги на себя

 
— Финансовая сторона жизни после потери близких — это часто табуированная и очень болезненная тема. С чем тебе пришлось столкнуться?
 

— У нас была семья, определенный доход, и было понятно, как распределять деньги. Но семьи больше нет, и надо было как-то по-новому жить в финансовом плане.
 
Мне очень сильно помогли материально самые разные люди: родственники, друзья, коллеги, просто знакомые. Иногда я видела просто переводы на карту или кто-то говорил: «Мы собрали для тебя» — и перечислял деньги от коллектива. А я думала: «Зачем вы это делаете? Я не понимаю». И при этом я чувствовала много благодарности, для меня это была своеобразная форма признания, будто люди говорили: «Мы разделяем с тобой твою боль».
 
Умирать сейчас дорого: похороны, поминки, ритуалы, нужно что-то заказать в церкви… Часть денег шла туда. Но в какой-то момент пришло понимание, что я одна, все мои близкие уже похоронены, и вместе с этим появился страх — сделать что-то для себя и потратить на себя деньги.
 
Разрешение направить деньги и внимание на себя — очень важно. И не только в ситуации, когда мир рухнул. К сожалению, в обычной жизни мы сначала заботимся о детях, о муже, о родителях и только в последнюю очередь вспоминаем о себе: «Мне бы к врачу сходить». Мы ставим себя в конец очереди. А в моей очереди никого не стало — только я одна.

 

Но, когда я думала о деньгах, в голове все равно крутилось: «Что скажут люди? Что они подумают?» Пойти на массаж казалось непозволительной роскошью, хотя я понимала, что мне это необходимо для восстановления. И мне приходилось работать с психологом, чтобы разрешить себе тратить деньги на свою реабилитацию.
 
В итоге я пришла к мысли: «Мертвым покой, а живым — живое». Мы не можем сделать что-то для ушедших, а для живых можем и должны. Не надо ставить памятники за миллионы долларов, лучше направить деньги и ресурсы, в первую очередь, на свое восстановление, а во вторую — на благотворительность — туда, где можно помочь финансово, если есть такая возможность. И таких возможностей — полно.
 
Деньги нужны живым, мертвым они уже не нужны. Живому нужно есть, во что-то одеваться. В моем случае был еще большой переезд и необходимость восстанавливать себя с помощью разных специалистов.
 
Когда есть средства, можно получить платные услуги, если бесплатной медицинской помощи уже недостаточно, как было у меня, выбрать более подходящего специалиста, пройти курс лечения до конца. Если бы не та материальная помощь, которую мне оказывали люди, всего этого не было бы. А денег на самом деле понадобилось очень много.
 
Я очень благодарна людям, которые тогда меня поддерживали. Потому что только спустя время и только благодаря тому, что этим вопросом занимался адвокат, я получила выплаты от страховой компании. Сама я бы не смогла через это пройти. Как я уже говорила: я вообще не понимала, зачем мне деньги и зачем мне их переводят люди. И только потом осознала: они мне нужны, чтобы выжить, встать на ноги в буквальном смысле, восстановиться и иметь свободу выбора.

 

Разрешить себе радоваться и меняться

 
— Ты сказала, что работала с психологом, чтобы разрешить себе тратить деньги на свое восстановление. А что еще давалось с трудом?
 

— Мне тогда на многое требовалось «разрешение». Например, нужно было разрешить себе радоваться: просто пойти к подруге на день рождения. Мне нужно было что-то изменить в голове, пройти через осуждение самой себя и возможное осуждение окружающих. У меня траур — а у подруги день рождения. Она играет на барабанах в группе и всегда закатывает тематические вечеринки.
 
Я очень стеснялась и боялась идти на праздник, ведь раньше мы ходили с мужем. У нее двое детей, которые дружили с моими девочками. В общем, без поддержки и одобрения психолога, а потом и разговора с подругой о своих страхах — что я боюсь там встретиться с какими-то эмоциями, разрыдаться, — я бы себе этого, наверное, не позволила.
 
А когда сходила на день рождения, была себе очень благодарна. И тем, кто там был, тоже. Я танцевала и через танец, через пение песен проживала свои эмоции. И взаимодействие с людьми не казалось уже таким страшным — мозг-то рисует самые ужасные картинки. А реальность оказалась совсем другой: меня приняли очень тепло, я увидела, что живая, со мной разговаривали, шутили. Мы с сестрой ушли в пять утра, хотя я думала, что приду всего на час.
 
Потом я осознала, сколько даров получила на той вечеринке — и для тела, и для мозга. Он наконец-то понял: нет ничего страшного, никто не тыкает в меня пальцем.
 
Я прожила мощный выплеск эмоций. Время от времени уходила на другой этаж, лежала и плакала, а потом возвращалась на праздник и чувствовала себя снова живой: я двигаюсь, я дышу, я могу взаимодействовать с людьми. Это чувство принадлежности к сообществу, принятия себя — да, сейчас я именно такая.
 
Разрешение себе прийти на день рождения, когда случилась такая травма, переворачивало все сознание. Мои установки не просто летели тартарары — та вечеринка у подруги изменила мое представление о себе и о мире.
 
Но этого важного события могло бы не произойти, если бы у меня не было денег на психолога! Сессии с психологом — важная часть в восстановлении. Я ходила на личные встречи, а потом еще и на групповые. Это давало мне большую поддержку: тогда мой мир менялся, и я начинала по-другому взаимодействовать с людьми. Я хотела с ними общаться, но будто не знала как — приходилось всему учиться заново. Все прежние ценности и ориентиры рухнули, и их нужно было выстраивать заново. А без другого человека сделать это очень сложно.

 

Опираться на примеры других

 

Я училась снова коммуницировать. Мне был важен пример тех, кто тоже потерял близких: ребенка, мужа. Мы как будто в одной лодке: есть больше понимания и доверия, — они знают эту боль, мы можем говорить на сложные темы. Потому что близкие, переживающие ту же потерю, проживают ее иначе. Мы со свекровью горевали по-разному: я — как мать и жена, она — как мать и бабушка. Казалось бы, горе должно объединять, но нет.
 
Бывало, люди говорили: «У меня один ребенок погиб, а у тебя вся семья. Наверное, твое горе больше». Но как это можно сравнивать? Это все равно горе, и это ужасно проживать. Как его измерить? Никак. Уже потом я прочитала про множественные потери, но тогда эти слова меня шокировали. Сейчас понимаю, что получала таким образом признание, что справляюсь с чем-то очень сложным. И сама становлюсь тем примером, на который можно опираться.
 
Я искала схожие примеры. Гуглила. Однажды прочитала про женщину, муж которой выбросил ребенка из окна, а потом сам спрыгнул с балкона. Это было ужасно. Но женщина восстановилась, со временем стала психологом и начала помогать другим.
 
Такие вещи в меня закладывали мысль, что я, наверное, тоже смогу справиться.

 

Просить о помощи

 
— Ты говорила, что у тебя были уже некие инструменты, которые тебе помогали, а какого навыка или опыта тебе не хватало в то время? И сейчас ты видишь подобное у своих клиентов.
 

— Не хватало умения просить о помощи. Было страшно. Я тогда даже с психологом работала, чтобы разрешить себе попросить еды. Понимаешь, просто чтобы мне принесли поесть.
 
Я боялась просить кого-то из близких, родных — вдруг они скажут «нет»? Что я тогда буду делать?
 
Мой мозг еще жил в том времени, когда у меня была семья: детей нужно накормить, напоить, куда-то отправить. А тут никого нет. Зачем готовить? И очень долго я этого не делала. Не могла. Мне было сложно даже зайти на кухню. И я не ела. Когда уехала в Сочи, начала потихоньку готовить.
 
Помню, пришла к психологу, а она говорит: «Ну попроси, чтобы тебе принесли еды». Я отвечаю: «Как? У меня же есть руки-ноги, вроде бы я могу сама». Но не могу — эмоционально. Умение просить я прорабатывала с психологом. Она говорила: «Пусть у тебя будет не один человек, а десять или двадцать, к кому можно обратиться. Тогда, если один-два откажут, это не страшно. Ты знаешь, что впереди еще восемнадцать. А вот если у тебя всего один близкий человек, и ты получаешь отказ, тогда возникают растерянность, отчаяние, беспомощность. Ты не знаешь, куда идти». Это тоже было важным открытием.
 
Я разрешила себе писать эсэмски людям не из самого близкого круга и спрашивать, могут ли они принести мне еды.
 
Пришла мама троих детей — у нее и своих забот хватало, но она нашла время приготовить еду, прийти ко мне, разделить со мной трапезу, поговорить, побыть рядом. Подруга принесла какое-то очень вкусное итальянское блюдо. А одни знакомые даже холодец для меня сделали!
 
Люди откликались на мои просьбы — я была в шоке, в таком удивлении. Это было даже не про еду. А про то, что меня не оставили одну, не отказали. Люди уделяли мне свое время, говорили со мной, мы ели вместе, пили чай. Это было что-то невероятное на эмоциональном уровне.
 
Одна девочка мне как-то сказала: «Тебя Бог носит на ручках». Да, именно так это ощущалось: Бог позаботился обо мне руками других людей. А как еще он может это сделать? Вот именно так. Ты просишь о чем-то — и оно приходит через людей.

 

Не топить себя в вине

 
— Ты работаешь еще с одной сложной темой — перинатальными потерями. Это часто замалчивается и неочевидно. С какими сложными переживаниями сталкиваются женщины, пережившие это, и как им можно помочь?
 

— Чувство вины — оно всегда. Перинатальная потеря, да и любая потеря, редко происходит «просто». Даже если ты к ней не причастен: человек ушел из дома и не вернулся, — все равно найдется, за что себя винить. Чувство вины ничего не меняет — ни внутри, ни в мире. Оно лишь разъедает, топит и делает еще хуже. В этом случае могут помочь практики с дневником самопрощения (это из техник в методике ненасильственного общения) или работа с психологом.
 
Перинатальная потеря — это, помимо всего прочего, еще ситуация, где много тотального одиночества и непонимания. Ты не можешь найти поддержку в больнице — ее там нет. Для медперсонала это рутина.
 
Беременные и те, кто уже потерял ребенка, лежат в одной палате. Мне непонятно, почему так! Женщина горюет о своей потере, а рядом лежат те, кто еще ждут ребенка. И к ним могут быть самые разные чувства. Хорошо, если в палате собралась нормальная, хотя бы немного теплая компания — не обязательно эмпатичная, просто человечная. Тогда как-то еще можно выдержать.
 
О том, что женщина потеряла ребенка, может никто не знать, кроме нее самой, партнера и врача. Иногда даже подруге нельзя сказать. Когда я с этим столкнулась — а случилось это уже после 40, — меня удивило вот что. Я начала говорить об этом с подругами и друзьями и вдруг узнала, что в моем окружении очень много женщин, которые потеряли беременность. Я была в шоке.
 
Раньше эта информация до меня никогда не доходила, но как только я сама с этим соприкоснулась, то поняла: «Боже, как много женщин через это прошли». Меня это ужаснуло.
 
Это действительно какая-то табуированная тема. С кем о ней разговаривать? Не с кем. Не с кем поделиться, не с кем признать свою потерю.
 
Даже если шикарные отношения с партнером, может казаться, что ты одна горюешь, а он — нет. Но он горюет не так, как ты — либо потому, что переживает иначе, либо потому, что не показывает этого. Ты пытаешься чем-то поделиться, а в ответ слышишь не ту поддержку. И от этого больно. Кажется, что ты одна в целом мире, и никто не может тебя понять, поддержать, услышать или увидеть.
 
Поэтому так важно найти людей, с которыми можно говорить о своем горе. Создать окружение, где разрешено горевать, где можно признать: «Это случилось. Мне больно». И больно через месяц, через три, через полгода. До сих пор больно — и это нормально.

 

Дать себе время проживать разные эмоции

 

Мы часто себя торопим, или окружение нас подгоняет. Но нужно восстановиться не только физически, но и психологически. Все планы и мечты рухнули. Может, уже имя ребенку выбрано, а тут… ничего не случилось. Это очень большая потеря.
 
Эмоции в горевании меняются. Когда мы разрешаем себе поплакать, позлиться, даем пространство этим чувствам, тогда становится не обязательно легче, а просто по-другому. Если сначала кажется, что это ужас, из которого никогда не выползешь, то потом понимаешь, что острый период проходит. Он может вернуться, но снова отступит.
 
Возникают циклы. Со временем уже меньше живешь в состоянии потери, а все больше — в жизни, в тепле общения с мужем, с другим ребенком, с подругами. Разрешаешь себе жить и другими человеческими эмоциями, а не только горем.
 
Мне очень откликается один психологический подход — модель двойного процесса горевания Маргарет Штребе и Хэнка Шута. Модель показывает, что человек, переживающий утрату, находится между двумя полюсами. С одной стороны, его деятельность направлена на переживание горя (воспоминания об умершем, тоску, выражение чувств к покойному), с другой — на восстановление: подавление воспоминаний, контроль над эмоциями, отвлечение на другие дела. Процесс не линейный, а скорее волнообразный. Ты будто раскачиваешься: то находишься в горе, то выходишь из него. То много места занимает горе, то снова жизнь. У меня, по крайней мере, так и происходило.
 
Как же можно себе помочь?
 
Во-первых, позаботиться о себе и найти безопасное пространство. Это может быть одна подруга, десять подруг, мама, психолог. Возможно, муж, но я бы не стала полагаться только на него.
 
На моем опыте потери семьи мне было очень сложно и больно обсуждать это с родственниками. Казалось, что разговор только усилит нашу общую боль. А с кем-то другим говорить было легче.
 
Во-вторых, важно восполнять ресурсы: отдыхать, гулять, есть. К слову, при потере одного ребенка очень важно не забыть о живых. Когда женщина проваливается в пучину горя, бывает трудно вспомнить о других детях.
 
И если на себя и других детей хватает сил, тогда уже можно думать о том, как помочь мужчине, чтобы потеря не раскидала в разные стороны. Мне известны случаи, когда одни пары сближались после этого, а другие, наоборот, расставались, хотя в семье были еще дети.

 

Учиться чувствовать свое тело и расслабляться

 
— Кроме того, что ты работаешь как психолог, помогающий пережить потери и горе, большой пласт твоей деятельности — это медитации. У тебя есть и бесплатные практики во ВКонтакте и в телеграм-канале, и платные сессии. Чем они отличаются друг от друга? В каком состоянии человеку лучше начать с одной, а когда подойдет другая?
 

— Я веду практики йога-нидры и релаксации — их я рекомендую абсолютно всем. Они подходят и для острого горя, и для рабочих завалов, и для любого стресса. Это как перезагрузка для организма. Йога-нидра и релаксации — это практики, где ничего не нужно делать. Просто приходишь, ложишься на кровать или коврик и слушаешь текст.
 
А вот во время бесплатных практик осознанности на 15–20 минут уже нужен ресурс. В остром состоянии его просто нет. Суть практик осознанности в том, чтобы научить мозг концентрироваться на одной задаче: на вдохе и выдохе. В нашу эпоху клипового мышления это отличный тренажер, чтобы помнить, куда шел и что хотел сделать, и доводить дела до конца.
 
Сначала мы учимся расслаблять тело — чувствовать его. Я уделяю буквально 5 минут на то, чтобы человек сел, закрыл глаза и почувствовал: «Вот левая рука, вот правая». Мы по очереди расслабляем мышцы и только потом переходим к практике.
 
Еще я делаю индивидуальные медитации под запрос клиента. Мы встречаемся, общаемся, я смотрю на его состояние — и записываю для него персональную практику. Отзывы просто шикарные. Одна девушка, врач в платной клинике, как-то мне сказала: «Я наконец-то начала спать и расслабляться! А то раньше голова была как белка в колесе».
 
Любая практика, связанная с телом, очень полезна. Даже 5 минут простой медитации ценно! Тело откликается, как будто говорит: «Ура, меня наконец-то увидели и услышали!» Внимание к телу важно, оно одно.

 

Помнить о праве выбирать и слушать себя

 

Как вы хотите прожить свою жизнь в своем теле? Чтобы вы были здоровы, сильны, хорошо выглядели? Или вам все равно? Когда вы уделяете себе внимание: занимаетесь спортом, следите за питанием, заботитесь о себе, — это один путь. Картошка фри с газировкой — это, конечно, прикольно, но ненадолго. Пока человек жив, у него есть тело, и он может делать с ним все, что хочет. Каждый момент — это личный выбор.
 
Забота о себе — это ванна с пеной, сон вовремя, простые и почти бесплатные вещи. А у нас в голове часто сидит установка, что все дорого: массаж, психолог, новое платье…
 
Мы выбрали свое тело сами, и оно для нас — самое лучшее. Осталось лишь немного внимания и ресурсов вложить, чтобы жить в нем адекватно и приносить пользу близким и миру.
 
Мне медитации очень помогли. Когда я не могла ходить на йогу, я приходила на гонг-медитации — просто лежала и слушала. Вибрации чаш, гонга, новых инструментов вроде ханга… Волшебно. Поэтому теперь я провожу бесплатные 15—20-минутные медитации. Это возможность выключить все дела и спросить: «А где я? А кто я вообще? Что я люблю? Чего я хочу?» Даже просто понять, на каком боку мне сейчас хочется лежать.
 
Мы имеем право выбирать. Все ответы внутри. Но некоторые мы не хотим слышать и всячески это маскируем. И в работе с каждым клиентом моя задача — помочь ему услышать себя. Не то, что говорят мама, подруга или друзья, а то, что звучит внутри. Ответ на любой вопрос уже есть, просто иногда сложно в этом признаться даже самому себе.
 
И когда появляется безопасное пространство, где поймут и не осудят, человеку становится чуть легче услышать, что же в нем самом происходит. Мне кажется, в этом и заключается задача психолога: дать человеку возможность послушать себя и получить признание. Находясь в безопасности, он вдруг осмеливается сказать: «Я боюсь пойти на день рождения к подруге».
 
И тогда ты можешь что-то с этим сделать. Как только ты это признал, ты можешь это изменить или пока оставить. Если не справляешься, можно сказать: «Да, я это вижу, но сейчас ничего не хочу с этим делать». Либо захотеть, найти варианты и начать действовать. Но ты уже признал: «Мне очень страшно».
 
То, что я сама искала в психологах, когда потеряла всю семью, и чем теперь хочу делиться с людьми, — это как раз помощь в том, чтобы услышать себя. Потому что единого рецепта для всех нет. Кому-то подойдет медитация, кому-то — нет, кому-то — йога, а кому-то — прыжки с парашютом.
 
А чтобы человек это понял, нужно теплое общение, участие, искренний интерес. «А как ты видишь этот мир?» И когда человек начинает рассказывать, то сам понимает: «Вот он, мой мир! Я хочу так!»

 
Ссылка на страницу тренера:
https://rusnvc.ru/trainer/oksana-vaganova/

Беседовала Светлана Кравцова,
ментор эмпатической коммуникации