Сокровища горя и одиночества: превращение боли в профессиональный ресурс

Она выросла в состоянии горя и одиночества, прошла через буллинг и секту. А сегодня психолог, плассотерапевт и ментор эмпатической коммуникации Екатерина Бобролюбова (Зубарева) опыт «горя-одиночества» считает своим главным профессиональным фундаментом. В интервью Екатерина рассказывает, как личная боль стала базой для помощи другим, в чем особенность сессий с кинетическим песком, что помогает сформировать взрослую часть личности и чему учит танго.

 

Меняю семейную систему, став психологом»

Екатерина, в твоем списке желаемых профессий в юности был эколог, хирург, затем архитектор, и в архитектуре ты профессионально реализовалась. Как появился психолог и ментор эмпатической коммуникации?

 

— А действительно как? Свою историю, в том числе про профессии, я рассказываю в десяти постах в своем сообществе ВКонтакте. Как появился психолог?

 

Честно говоря, опыт реабилитации после секты, куда я сбежала в 19 лет, закончив первый курс института, оставил у меня весьма неоднозначные впечатления о работе с психологами. Да, сейчас, обучаясь в магистратуре по специальности «Психологическое консультирование», имея за плечами годы индивидуальной и групповой психотерапии и практики ненасильственного общения (ННО), я понимаю, что эти люди, профессионалы своего дела, помогли мне вернуться к нормальной жизни. Их вклад в мою счастливую жизнь сейчас (да и в изменение всей нашей семейной системы) трудно переоценить.

 

В общем, до 2017 года к психологии и психологам я относилась весьма скептически. В тот год у меня все было плохо: выкидыш, анемия, сложные отношения в семье. Помогли две Наташи — Потеха и Егорова.

 

Я прочла книгу Наташи Потеха «Пять навыков успевающих мам» издательства «Ресурс» (тогда я все книги этого издательства читала) и пошла на ее бесплатный тренинг «Лето в ресурсе», а после него на «Семь навыков эффективного общения». Так я познакомилась с ненасильственным общением и прониклась доверием к тренингам, в том числе онлайн, как к эффективному методу помощи.

 

Потом подруга, Наталья Пискунова (она организовала в Нижнем Новгороде школу для обучения консультантов по грудному вскармливанию), пригласила в наш город психолога Наталью Егорову. Наталья Егорова — сертифицированный специалист метода Мюррей — проводила свой авторский однодневный тренинг про обиды. Я пошла на него, и моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я много важного поняла о себе, о своих отношениях с людьми, проблемы в которых прорабатывала на тренинге. А через пару дней, после шести часов работы в группе, у меня хватило смелости и ресурса иначе поговорить с мужем на счет важной для меня проблемы. И — о, чудо! — он меня услышал, понял. Наши отношения стали чуточку ближе, честнее. Этот опыт успеха изменил мое отношение к психологам и в принципе к жизни. А также заложил начало нежной трепетной любви к живым офлайн-тренингам.

 

По сути, это было начало терапии. Я прошла у Натальи Егоровой три уровня терапии метода Мюррей в течение года. Стало понятно, что я не выйду работать архитектором после декрета, потому что мне важно было проводить время с дочкой. Я уволилась и работала продюсером у психолога.

 

У Наташи Потеха, году в 2018, проходил тренинг про призвание, где я выяснила, что одна из моих топ-ролей — тренер, консультант, специалист помогающей профессии. Когда родила второго ребенка, думала пойти учиться на коуча. А Женя Неговорова предложила мне пройти обучение на ментора эмпатической коммуникации, специалиста, который освоил метод ненасильственного общения так, что может делиться им профессионально, без сертификации в международном центре ненасильственного общения (ЦННО). Я так и сделала в 2019-м. Стала ментором, получила психологическую переподготовку, а в 2023-м ушла в глубокую индивидуальную терапию: прошла около 70 часов за полтора года.

 

В общем, как-то само вышло с психологией. Господь привел. Мне нравятся слова, которые я услышала от Наташи Потеха, что если в семейной системе нужно изменение, то человек становится или священником, или психологом, или алкоголиком. Но в монастырь я так и не ушла, хотя предпосылки были. Меняю семейную систему, став психологом.

 

«В самом трудном опыте есть свой смысл»

 

— Как опыт нахождения в секте помогает тебе сейчас в работе?

 

— Я научилась распознавать манипуляции. История с сектой стала способом моей сепарации. Мы находились в очень сильном слиянии с мамой, и я понимаю сейчас, что это был единственный способ выжить в тех условиях, с теми ресурсами, которые имелись тогда в нашей семейной системе. Мама давала максимум из возможного и даже больше.

 

Чтобы отделиться, вероятно, Господь мог бы предложить другие пути, но, оглядываясь назад — а прошло уже 20 лет, — вижу, что это был самый простой, эффективный и короткий способ сепарации.
В секте были манипуляции. И, когда я вернулась, ясно понимала: «Если ты, мама, делаешь так же и это похоже на то, что было в секте, это манипуляция». Так у нас с ней появилась общая база, больше границ, и я могла отделяться.

 

С клиентами эта чувствительность к манипуляциям тоже помогает: я ощущаю буквально телом, когда что-то «не то» происходит.

 

А благодаря основам ненасильственной коммуникации (или соединяющего общения), я помню, что когда человек что-то делает, у него всегда есть на это хорошая причина. Не потому, что он плохой, хочет обмануть или сделать больно, а потому, что у него есть какая-то неудовлетворенная потребность. Это помогает держать фокус на том, что передо мной живой человек, и находить силы для эмпатии — видеть хорошее. Потому что я знаю, как бывает, и могу относиться к людям по-человечески. Даже если человек делает что-то осуждаемое или, на первый взгляд, неправильное, я готова оставаться рядом, проявлять уважительный интерес и помогать ему увидеть красоту его потребностей.

 

Главная задача психолога, на мой взгляд, — это замечать ресурс, на который человек может опереться, расширять зону безопасной привязанности, помогать ему увидеть, что уже получается, и добавлять туда еще немного поддержки.

 

К психологу ведь приходят не от хорошей жизни. И мой опыт, особенно после личной терапии, сейчас, спустя двадцать лет, обретает для меня глубокий смысл. Он помог не только мне, но и всей семейной системе, если смотреть на несколько поколений. Это дает веру в то, что даже в самом трудном опыте есть свой смысл.

 

Иногда кажется, что все рушится, но потом Господь помогает как-то разрулить ситуацию. Важно сохранять уверенность и надежду, что смысл проявится чуть позже, и продолжать движение. Для меня в этом и есть устойчивость — внутренняя, базовая уверенность, что с человеком все в порядке, и каким бы тяжелым ни был его путь, он справится. И я могу помочь.

 

— Ты сказала, что чувствуешь манипуляции на уровне тела. Есть какие-то закономерности, как это может проявляться у других людей, особенно если они в созависимых, токсичных отношениях?

 

— Я не могу сказать, что будет одинаково у всех. У одной моей знакомой был опыт отношений с человеком с психическим расстройством. После этого у нее повысилась чувствительность на уровне тела — как это бывает с аллергией на пыльцу. И когда что-то подобное появлялось в поле ее отношений, она уже знала, как быть.

 

А если говорить про помощь тем людям, кто находится в созависимых отношениях, мне нравятся книги Мелоди Битти, например «День за днем из созависимости». Очень помогает ее ежедневник — есть телеграм-канал с обновленным переводом. Люблю двенадцатишаговые программы, но лайтовые, бережные, где нет запрета на другую помощь.

 

«Важно, чтобы родители защищали детей»

 

— В школе и в студенческие годы ты подвергалась буллингу. Ты открыто пишешь об этом. Как психолог и человек, прошедший через буллинг, что бы ты порекомендовала родителям? По каким признакам распознать проблему и что делать, если ребенок подвергается буллингу?

 

— Буллинг не та проблема, с которой ребенок может справиться сам, ее нужно решать на уровне взрослых: родителям идти и защищать своих детей, быть на их стороне, при необходимости переводить в другую школу, общаться с чиновниками на сухом формальном языке официальных писем и запросов. Иначе потом безнаказанность развращает тех, кто травит.

 

Если были случаи физического насилия, это необходимо фиксировать, писать заявление на имя директора школы, получать номер входящего документа у секретаря, чтобы официально зафиксировать свое обращение. Хорошо еще указывать в шапке, что копия отправлена туда-то и туда-то — во всевозможные инстанции (управление образованием, комиссию по делам несовершеннолетних, прокуратуру и т. п.), чтобы все были в курсе происходящего и чтобы, если вдруг дело дойдет до обращения в полицию, можно было доказать, что родитель предпринимал шаги, но школа, например, бездействует.

 

Часто мамам самим сложно в такой ситуации, потому что страшно и непонятно, как действовать, и это значит, что маме стоит обратиться к психологу и разобраться со своими страхами.

 

Сейчас, к счастью, тема буллинга стала заметной. Есть много материалов и для родителей, и для детей, часто бесплатных. Их можно скачать, почитать, изучить, чтобы знать, какие действия предпринять.

 

Ни в коем случае нельзя молчать, терпеть, обвинять ребенка: говорить, что он сам виноват, что нужно просто не обращать внимания или реагировать агрессией на агрессию. Нет, нужно учить его говорить спокойно, твердо, уверенно: «Со мной так нельзя. Прекрати немедленно».

 

Важный момент: ребенок не сможет так сказать в школе, если он не может сказать так дома своим родителям. Это про отношения внутри семьи.

 

Родитель, как правило, не пропустит историю с буллингом, если у него близкие отношения с ребенком, если он видит в сыне или дочке человека, отдельное существо, чьи чувства и потребности важны, а не продолжение себя, не способ реализации несбывшихся ожиданий, не отдушину. В таких отношениях есть интерес, эмпатия, теплое и уважительное внимание. Причем в обе стороны.

 

Иногда ребенок что-то не рассказывает или замыкается — причины этого могут быть разными: переходный возраст, гормональные перестройки, трудные времена в семье. Но если родители внимательны к тому, что происходит с растущими человеком, если есть доверие, то ребенок или сам придет за помощью, или родители заметят, что с ним что-то не так и смогут помочь.

 

Конечно, у родителей бывают свои сложности: кризис, депрессия, тревога, или просто состояние выживания, когда вся энергия уходит на решение насущных вопросов, — тогда можно действительно не отследить перемены в ребенке. Но если это происходит, нужно обращаться за помощью: во-первых, самому взрослому — к психологу, чтобы разобраться со своими состояниями, а во-вторых, показать ребенка проверенному специалисту, чтобы добавить сыну или дочери ресурса в трудный период.

 

В ситуации буллинга имеют значение действия не только родителя, но и учителя. Это задача педагога — пресекать буллинг в самом начале, не делать вид, что не заметил, а реагировать на любой косой взгляд, любое насмешливое слово и «случайное» действие. Как только учитель заметил проявления травли в классе, важно сразу говорить об этом и твердо прекращать. Главный посыл: «В моем классе это недопустимо». Замалчивание проблемы — это один из характерных признаков дисфункциональной системы.

 

Если буллинг длится уже долго, а учитель только пришел в этот класс, то справиться с ним в одиночку тяжело. Учитель с сильной лидерской позицией с высокой степенью вероятности сможет прекратить травлю в своем классе сам. А вот более мягкий педагог вряд ли. Иногда школьному психологу достаточно лишь обратить внимание учителя на какие-то моменты особенностей коммуникации учеников в классе. И педагог берет это под контроль, проводит классный час на тему, и обстановка в классе налаживается.

 

А бывает, что сам учитель провоцирует буллинг. К сожалению, я была свидетельницей подобной ситуации. Здесь самый простой и эффективный способ защиты ребенка от травли я вижу в том, чтобы родители позаботились о смене педагога, класса или школы.

 

Как психолог я могу понять учителей, которые игнорируют ситуации буллинга в своем классе. Возможно, они боятся что-то менять: лишиться поддержки лидера класса, иметь дело с родителями детей, которые травят, боятся реакции администрации школы (ведь «в хорошей школе буллинга нет, мы следим за порядком»).

 

По-моему, хорошая школа та, которая замечает ситуации травли и устраняет их. А не та, которая делает вид, что проблемы нет. Как мама школьников я категорически против бездействия.

 

Сейчас много организаций, которые помогают решить проблему буллинга в классе. Специалисты приходят в школу и проводят системную работу. Есть и платные, и бесплатные программы. И учитель как раз может инициировать обращение в такую организацию со стороны родителей. Ведь буллинг оказывает негативное влияние не только на того, кого травят, но и на тех, кто буллит, и на тех, кто весь этот кошмар наблюдает.

 

Если у учителя не выходит справиться с травлей в классе самостоятельно, важно подключать руководство, родителей и далее вверх по иерархической лестнице. Буллинг — это не проблема одного человека, а проблема группы, и решается она тоже на уровне группы взрослых.

 

Если вы родитель и вашего ребенка травят, если вы педагог и видите буллинг в классе, если вы директор и знаете, что подобное происходит в школе, важно что-то делать. Не бояться, не уходить от конфликта, а учиться экологично решать его, развивать навык отстаивать свои принципы, защищать детей всеми доступными и по возможности экологичными способами.

 

Мне нравится один мультфильм «Аватар: легенда об Аанге». Там есть девочка по имени Тофф, она маг земли. Это мой любимый персонаж, потому что он — как камень, лбом встречает опасность. Не всегда это нужно, но должна быть уверенность, что я за своего ребенка горой! «Это мой ребенок, и если у вас есть претензии к нему, обращайтесь ко мне. Я тут главная».

 

Я довольно эмоционально реагирую на эту тему. Может, потому что мне не хватало такой защиты в детстве, когда родитель встает между мной и обидчиком, физически закрывает меня своим телом. Это правда важно: чтобы родители защищали своих детей.

 

И если у мамы и папы нет на это ресурсов, я приглашаю позаботиться о том, чтобы ресурсы появились. Если нет возможности обратиться к платному психологу, в России доступна помощь психолога бесплатно по ОМС, через телефон доверия. Нельзя делать вид, что ничего не происходит, или думать, что ребенок сам справится. Эту проблему нужно решать взрослым.

 

«У меня есть иммунитет к горю»

 

— Ты сказала, что в детстве не хватало такого взрослого, который бы «встал между тобой и обидчиком». Получается, твоя собственная незащищенность и ощущение одиночества в прошлом стали фундаментом, который позволяет быть прочной опорой для клиентов?

 

— Возможно. Мне естественно и легко быть в горе и одиночестве — это привычное состояние. Я в них родилась, плавала в этом горе-одиночестве в животе у мамы. Опыта безопасности в моей жизни не так много.

 

Когда заканчивался первый триместр беременности мной, умерла моя бабушка, мамина мама. Мама тяжело это переживала, потом начались проблемы с отцом. Она дохаживала беременность одна, был опыт насилия. В терапии меня спросили, где в теле живет это горе-одиночество — они у меня всегда вместе. Я сказала: «Как будто до шеи… Везде, я в нем плаваю. Это околоплодные воды». После рождения я часто оставалась одна, мама работала, со мной некому было находиться.

 

И теперь, по сути, я зарабатываю на этом горе и одиночестве. Звучит стремно, но это не только то, из-за чего можно страдать, но и то, благодаря чему можно помогать людям, делать их жизнь лучше.

 

Горе ведь бывает разное. И это не обязательно смерть близкого человека. Человек мог потерять работу, развестись, переехать или столкнуться с переменами: родился ребенок, изменилось тело, было кесарево вместо естественных родов, операция, длительное лечение в больнице и т. п. И здесь необходимы адаптация и принятие.

 

Когда люди приходят ко мне со своей болью, с горем и одиночеством, я не разрушаюсь, у меня большой запас прочности. Я могу спокойно работать с этими темами, даже если там настоящий треш. Как будто есть иммунитет. Если в секте у меня была повышенная чувствительность к манипуляциям, то здесь, наоборот, толерантность. Болевой порог довольно высокий.

 

«Одна сессия с песком заменяет пять разговорных»

 

— Ты — плассотерапевт. Как работа с кинетическим песком помогает в работе с травмой, с гореванием и другими сложными ситуациями?

 

— Песок невероятный! С ним можно работать с самыми сложными случаями. Это метод телесно-ориентированной терапии. Я где-то слышала, что одна сессия с песком заменяет пять разговорных. Я не знаю, на каких исследованиях основано это утверждение, но мой опыт это подтверждает. Особенно в начале работы, и не только потому, что дает много диагностического материала для терапевта. Уникальность методики в том, что человеку не обязательно даже что-то рассказывать. Я вижу, что происходит с клиентом по тому, как он лепит, какие фигуры создает, как взаимодействует с песком. Горюет, злится, боится, хочет спрятаться или, наоборот, уравновесить себя. Песок — посредник между терапевтом и клиентом.

 

Во время плассотерапии важно просто осознавать. У меня самой был такой опыт, когда я была клиенткой. Я не хотела говорить о том, что происходит, просто осознавала и взаимодействовала с песком. Это дало большой результат, потому что на уровне тела происходит исцеление.

 

Когда мы испытываем чувства, они проявляются телесно. Невыраженные эмоции остаются в теле — на уровне мышечных зажимов. Особенно важно это тогда, когда был опыт травмы и человек оказался в позиции жертвы. Самое тяжелое в проживании травмы — это беспомощность. Людям обычно легче назначить себя виноватыми: вина дает иллюзию власти над ситуацией, так как кажется, что можно было сделать по-другому.

 

Во время сессии с песком есть возможность все это прожить в моменте, даже «побить обидчика» или «выдрать ему волосы». И это то, что невозможно порой сделать в разговорной терапии: я могу только рекомендовать клиенту, например, разбить 200 яиц об дерево, но будет ли он это делать в итоге? Не всем такой способ подходит: кому-то жалко яйца, кто-то не ест животные продукты, кто-то просто считает это расточительством. А еще нужно купить яйца, добраться с ними до подходящего дерева. Не всегда есть такая возможность, особенно у мамы с детьми.

 

— Кому плассотерапия подходит больше всего?

 

— Всем. Может не подойти тому, у кого есть противопоказания для взаимодействия с песком, например порезы на руках. Или если человеку просто противен песок. Часто так проявляется сопротивление: «Мне неприятно, я не готова, не могу».

 

В целом песок — детская история, как шитье кукол или лепка из пластилина. Это этап развития, естественный для человека. Легкий, бережный и экологично погружающий в прошлые ситуации (целительный регресс), и при этом он быстро помогает выйти на ресурс.

 

Плассотерапевтический маршрут, дагаз, который сформулировал Олег Альбертович Старостин, основатель метода, по сути повторяет естественный процесс восприятия: ощущения, образы, эмоции, мысли. За время сессии мы проходим этим путем 2–3 раза. Обычно к третьему, чаще ко второму (минимум два таких круга важно пройти) человек выходит на ресурсный образ. Движение по дагазу запускает процесс самоисцеления, саногенеза, а мне, терапевту, остается просто наблюдать, сопровождать процесс, немного направляя внимание клиента, чтобы мы шли в нужном направлении, в направлении его запроса.

 

В работе с травмой и кризисами кинетический песок очень хорошо помогает. Его можно использовать онлайн, что становится большим подспорьем. Это один из моих основных инструментов для такой терапии.

 

«ННО — основа психологической деятельности»

 

— Ты сказала, что песок отлично работает с травмой, а в других случаях какие инструменты используешь?

 

— ННО — везде, как базовая настройка, основа психологической деятельности: видеть человека не на уровне ролей, а как личность, замечать его чувства, предполагать потребности, проявлять эмпатию к нему и к себе. Я не знаю, как по-другому можно работать психологом, если нет этой основы, самого главного инструмента, тепла, уважительного интереса к другому человеку.

 

Еще я использую куклотерапию, она классно подходит для тем, связанных с сепарацией, взрослением. Человек шьет куклу на встрече: выкраивает руку, ногу. Это точка входа, чтобы поговорить о чем-то важном. Руки заняты, можно мягко обойти защитные механизмы.

 

Эту технику я узнала от Ирины Шевцовой. Кукла, которую делают люди, отражает их внутреннее состояние. Например, кукла без ножек или которая падает, или сгибается пополам часто отражает состояние клиента, когда в каких-то сферах жизни человеку трудно опираться на себя, не хватает стержня.

 

Иногда я даю задание сделать куклу дома, и мы с ней работаем на сессии. А иногда создаем ее прямо на встрече. Если человек идет в длительную работу, он может быть уверен, что раз в неделю 50 минут точно уделит себе и сошьет куклу по кусочкам, осознавая свои особенности и метафорически собирая себя воедино.

 

Еще я использую коллажи и другие арт-терапевтические техники, реже — метафорические карты. Люблю аналитические методы, письменные практики по ведению дневников.

 

«Время не лечит, если ничего не делать»

 

— Есть такое выражение «время лечит». Так ли это? И когда нужно обращаться к специалисту, не надеясь, что все само утрясется?

 

— Время не лечит, если ничего не делать. Если есть поддерживающая среда, то время лечит: человек в таких условиях решает задачи горевания. Среда помогает ему проходить эти этапы.

 

Мне нравится концепция Вильяма Вордена, американского исследователя горя, который выделил четыре задачи в горевании, эта модель дает ощущение власти в ситуации утраты. Когда случается потеря, часто кажется, что ты ничего не можешь сделать: человек умер или ушел к другой. А решение задач горевания возвращает чувство контроля над жизнью. Я приглашаю знакомиться с этими задачами и решать их.

 

Психологи обычно смотрят на то, как человек справляется первые два года после сложного события: потери, череды смертей, как было в ковид. Если вы чувствуете, что вам плохо и трудно — значит, помощь действительно нужна. Вам не кажется, это факт. Нужно организовать себе поддержку, рассказать о своем состоянии.

 

В горевании часто возникают сложные чувства, например стыд. Ухаживал человек за больным, а когда он умер, почувствовал облегчение. Или стыдно за то, что в какой-то момент от усталости желал тяжело больному смерти. Такие невыраженные эмоции, особенно стыд, мешают естественному процессу горя. С этим важно работать.

 

«Мы ранимся в отношениях и исцеляемся тоже в отношениях»

 

— Ты ведешь разные тренинги, и последний твой тренинг — «Уверенная взрослая Я». Ключевыми темами так или иначе становятся уверенность в себе и взросление. Почему ты выбрала именно эти направления?

 

— Возможно потому, что я сама решаю эти задачи сейчас: становлюсь более уверенной и хочу быть взрослой. В чем-то я уже достаточно взрослая, какую-то часть пути прошла. И тем опытом, где у меня есть успехи, я могу делиться с другими женщинами.

 

Тренинг невозможно сделать на тему, в которой у тренера нет своего успеха. Должна быть эта дельта: у вас еще этого нет, а я это уже это умею. Только тогда тренинг будет работать.

 

— Что такое внутренняя взрослая часть личности и как ее сформировать тем, кто вырос в дисфункциональной семье?

 

— Взрослая часть — это интегрированный образ. У нас есть детские части — раненый и божественный ребенок, родительские части — авторитарные и идеальный родитель, и есть взрослый, который наблюдает и дает им возможность звучать каждой из перечисленных субличностей.

 

Взрослая часть формируется, когда мы присваиваем себе ее кусочки из опыта: заботу, умение ставить границы, понимание, что важно делать сейчас. Мы учимся чувствовать и выражать чувства, играть, работать, любить, быть безопасными. Она дает структуру и опору.

 

Взрослый человек может сделать для себя все сам: организовать, похвалить, поддержать, отвезти себя к врачу или попросить кого-то сходить с ним, понимая, что сам не справляется. Он может о себе позаботиться.

 

Как ее сформировать тем, кто вырос в дисфункциональной семье? Через отношения — безопасную привязанность с людьми, у которых этой безопасности больше. Это происходит через присваивание.

 

Например, в бизнес-группе у Наташи Потеха мне изначально было сложно, когда я что-то не успевала или ошибалась. Для меня оказалось целительным услышать от Наташи: «Бывает. Мы, взрослые, так учимся». Раньше я сильно винила себя за ошибки, а в группе вместо внутреннего осуждения стала получать альтернативу: тепло, принятие, понимание, что так в жизни бывает.

 

Опыт безопасной привязанности можно брать из отношений с терапевтом, с наставниками, в профессиональной среде. Взрослая часть формируется в отношениях с теми, у кого это уже есть. Ее можно дорастить в себе. Нужна поддержка, среда, близкие по ценностям люди.

 

Поэтому я настойчиво приглашаю на фестивали ненасильственного общения, практикумы. Это может быть индивидуальная психотерапия, групповая работа, дружеские или супружеские отношения. Мы ранимся в отношениях и исцеляемся тоже в отношениях.

 

«Я леплю из пластилина, чтобы не забывать о теле»

 

— Что для тебя является самым сложным в работе да и вообще?

 

— Хороший вопрос. Моя главная проблема, самое сложное для меня — забота о теле. Прям жесть. Мне нравится объяснять это себе диссоциацией — я часто пренебрегаю телесными потребностями, мне сложно вспоминать о теле. Поэтому я так люблю телесные методики: песок, создание кукол — там тело активно задействовано. Чтобы не забывать о теле, я леплю из пластилина. Когда совсем тяжело, руки сами начинают это делать.

 

Когда я вспоминаю про тело, то могу сходить на супервизию, попросить помощи у коллег.

 

У меня есть кольцо, я люблю его снимать и надевать, чтобы ощутить: вот кольцо, вот палец, вот рука, вот тело. Это тоже помогает. У меня есть свечи, которые приятно пахнут пчелиным воском и любимое мыло с особым запахом. Это напоминает мне о теле, добавляет безопасности в моменте, помогает быть устойчивой опорой для клиентов.

 

«Наши отношения с мужем начались с танго»

 

— Ты любишь танцевать танго, и вы с мужем — партнеры по танцам. По сути танец — это метафора коммуникации. Чему тебя научило танго? Как оно повлияло на ваши отношения с мужем?

 

— Социальные танцы для меня вообще отдельный вид терапии. Я начала заниматься в 2012 году, когда заканчивала институт и защищала магистерскую по архитектуре. Были сомнения: идти или не идти, — но я пошла. До этого два года училась сальсе, а тут танго — изящное, на каблуках, женственное, сексуальное, взрослое.

 

Каждый раз на занятиях наша преподавательница говорила: «Девочки, оставляем мозг в раздевалке». Нельзя все контролировать — в парных танцах ведет партнер. На милонге (вечеринке, где танцуют танго) как-то друг сказал: «Катя, ты ведешь». Было стыдно и неловко. Партнерше важно отпустить контроль, позволить другому человеку вести.

 

Партнер в танго заботится о том, чтобы у партнерши было пространство для движений ногами и украшений. Он создает ситуации, чтобы ее красиво повернуть, кружит, думает о безопасности: на милонге движение идет по кругу, бывает тесно.

 

Здесь важно отдать контроль, делегировать полномочия. В этом много про доверие и интерес: «А что сейчас будет? Куда он поведет? Смогу ли я здесь что-то сделать?» Иногда бывает баловство: не хочу идти туда, хочу вот так. Получается диалог, игра.

 

Танго научило меня доверять мужчинам, конкретному мужчине, доверять партнеру по общению.

 

А с мужем наши отношения и начались с танго. Мы пришли в школу социальных танцев в одно время примерно, но я была новичком в танго, а он уже занимался два года. Высокий, его сложно не заметить, и я высокая. Танго нас познакомило. Общая любовь объединяет — мы периодически ходим танцевать, это наше.

 

«Одна из моих ключевых ценностей — развитие»

 

— На твоей стене много дипломов. А осенью 2025 года ты еще поступила в магистратуру. Что движет тобой в постоянном обучении?

 

— Я от своего психотерапевта услышала, что психолог по-другому не может. Если говорить про постоянное обучение, то одна из моих ценностей ключевая, базовая — развитие. У меня их четыре: смысл, целостность, свобода и развитие. В развитие я включаю творчество, движение, приключения — какую-то движуху.

 

Появляются новые способы помощи людям, например плассотерапия, и я их осваиваю. Сейчас прохожу обучение на тренера плассотерапии, после чего смогу обучать этому методу. В общем, по-другому я не могу.

 

— Ты проводишь живые мероприятия в Нижнем Новгороде. Что это? И планируешь ли ты развивать это направление до бо́льших масштабов?

 

— Я планирую проводить мероприятия регулярно, но проблема в том, что мне трудно собрать группу и мне в этом нужна поддержка. Одна из моих мечт — чтобы сообщество ННО-практиков в Нижнем расширялось. Я хочу, чтобы у нас была своя тусовка, чтобы можно было приглашать сертифицированных тренеров ННО, организовывать интересные события. Когда приезжала Евгения Неговорова, было сложно собрать народ.

 

Я провожу мероприятия, но редко. В этом году в НиНо была одна бесплатная встреча, Женина игра о просьбе и тренинг «Добаюкивание» — больше плассотерапия и куклотерапия, терапевтический формат.

 

В прошлом году я проводила встречи для родителей из класса дочки: работа с песком, ННО, дневник работы с критикой, «Мостик мира» для детей. Очень зашло! У дочери монтессори-класс, дети были в восторге — мы разыгрывали ситуации, ходили по мостику, решали конфликты. Теперь они используют эту технику в классе.

 

А про «Мостик мира» я узнала от Марии Дмитриевой на фестивале. Надо ездить на фестивали, чтобы в живом общении узнавать что-то новое. Маша рассказала об этой технике после официальной программы.

 

Если бы кто-то собрал группу в Нижнем Новгороде или предложил помощь в ее сборе, я бы с удовольствием провела мероприятие.

 

«Давай попробуем — вдруг получится»

 

— Какую рекомендацию ты могла бы дать женщинам, которые хотят иметь счастливое детство, уже будучи взрослыми?

 

Главная рекомендация — доверять себе, не терять надежды и продолжать движение. Даже если сейчас все плохо, нет денег на профессиональную психологическую помощь, выход есть, — и будет лучше.

 

— Если бы биограф писал о тебе книгу, как бы она называлась и чем бы завершилась?

 

— Сложный вопрос. У меня в тренинге «Уверенная взрослая я» есть похожее задание, где я приглашаю участниц представить себя в роли режиссера своей жизни. И я понимаю, как трудно им отвечать!

 

Мой девиз по жизни: «Давай попробуем, вдруг получится». На одном обучении преподаватель мне сказал: «Если клиент обратится к психологу с таким девизом, то куда придет и что будет делать — неизвестно». Но эта фраза отражает то, как я живу. Я практик: делаю, пробую, получаю опыт. Я не боюсь сложностей и люблю интересную работу.

 

Книга, скорее всего, была бы приключенческим экшеном с драмой, яркой любовной линией и множеством движухи. Закончилась бы началом нового путешествия — как в историях про сокровища, где герои находят новую карту и отправляются в путь. Это точно была бы серия книг с завершенными частями. Сейчас, например, начиналась бы третья. И заканчивалась бы она словами: «О том, что будет дальше, мы узнаем в следующей части».

 

Беседовала Светлана Кравцова, журналист, ментор эмпатической коммуникации

 

Ссылка на страницу тренера:
https://rusnvc.ru/trainer/ekaterina-bobroljubova-zubareva